Теплым августовским полднем, подойдя к своему дому, что на краю разъезда, увидел я сидящую на лавочке незнакомую мне опрятную старушку, маленькую, худенькую, в светлом платочке. Она сидела неподвижно, боком ко мне, поджав ноги и уронив голову на грудь. Рядом лежал маленький узелок, стояла тонкая палочка, служащая старушке тросточкой.

Он не чувствовал ничего: ни боль, ни обиду, ни унижение. Все эти сантименты и переживания, не задерживаясь, скатывались с него. И души у него больше не было. Его душа была мертва. А тело – большое от природы и съедаемое болезнями,  в обмен за нерадивое отношение к нему – было ему уже не нужно. Он тяготился им. Страдал многочисленными недугами, знал о своей безнадежности и мучился необходимостью носить его – рыхлое, сырое, грузное и хворое. Бессмысленную затею с больницами отверг раз и навсегда. Поддерживать свое тление не желал. Он не видел смысла в своем существовании. Он равнодушно и безучастно отдавал свою плоть времени – беспощадному, немилосердному, свирепому.